Цвет «незабвенный закат». (Неразгаданная тайна легендарной преподавательницы)

Бывают же такие знаковые случайности: в интернете обнаружил статью: «125 лет легенде факультета»* — с биографией Агнии Даниловой, легендарной преподавательницы Уральского госуниверситета им. А. М. Горького. И портрет бабушки Аги — или бабы Аги (так мы звали Агнию Ивановну Данилову, будучи студентами).

danilova

О, боже, мы слушали её лекции ещё в начале 70-х — а она, подумать только, родилась в 1888 году! С 1912 до декабря 1916 года училась в Москве на славяно-русском отделении Высших женских курсов. Учёбу прерывала, уйдя сестрой милосердия (1914—1916) на Первую мировую войну.

У нас на заочном отделении факультета журналистики УрГУ из уст в уста ходила легенда, что на той войне у Агнии Ивановны убили жениха, и она не вышла замуж. Впрочем, преданий было много. Я же расскажу лишь про одну загадку, о которой доподлинно знаю сам, а не из чьих-то уст.

Начну, пожалуй, с маленького отрывка из начатого когда-то по свежей памяти документального рассказа о бабе Аге… Этот рассказ я так и не дописал — не знаю, почему… Но спустя годы он оказался самой подробной «стенограммой» про лекции Агнии Ивановны Даниловой:

«Мальцы, курившие на лестнице перед лекцией, шмыгнули в аудиторию:

— Эй, первый курс, прекращай базар! Бабушка Ага топает…

— Тихо! Все садимся, — надрывается староста курса. — Тс-с, бабушка! По местам…

Дверь распахнулась, и бабушка Ага — Агния Ивановна Данилова, твёрдо ступая в неизменных войлочных ботиках, вошла в аудиторию. Гул сник, десятки глаз и скрытых улыбок любовно проводили на кафедру её не согнутую годами фигуру в долгополом чёрном сарафане, сохранившую былую осанку, высоко поднятую голову с пучком седеньких волос на затылке.

За кафедрой бабушка надела толстые очки, знакомой полуулыбкой на добром лице поприветствовала притихший курс. Но сегодня полуулыбка была почти страдальческой: это увидели все. Агния Ивановна постояла на кафедре с полузакрытыми глазами, положив руку на грудь с одним из тех чуть чопорных, старомодных то ли бантов, то ли галстуков, которые она меняла с великой регулярностью, — и всё не могла отдышаться.

— Лестница… крутая, — только и выдохнула она, видно, стыдясь минутной слабости, —…торопилась я…

И, наконец, восстановив дыхание и разложив свои бумаги, сказала:

— Работать! — вполголоса для себя, а в аудиторию громко, хорошо поставленным голосом: — Кто мне скажет, сколько времени? Так, опоздала я на лекцию на семь минут… Я прошу меня простить…

И прервав рукой бесчисленные «Да ничего!», «Ерунда, наверстаем» и даже чьё-то залихватское «Прощаем!» с задних столов, продолжила таким тоном, словно это был её святой долг — дать детальный отчёт сидящим перед ней мальчикам и девочкам:

— На лестнице сейчас повстречала профессора М***. Знаете его? Очень, очень способный молодой человек, хоть не лингвист, недавно докторскую диссертацию защитил. Ну, посудите — не могла же я пройти мимо и не поздравить! Вот и задержалась. А он мне говорит: «Спасибо, Агния Ивановна, от Вас особенно приятно слышать поздравление». Ему, наверно, лестно, что я ученица ещё профессора Дмитрия Николаевича Ушакова и тех прежних профессоров, что учили нас на женских курсах! Только до революции профессора всегда в накрахмаленных воротниках ходили. А у М*** под пиджаком… эта… ну, как её — без рукавов? Ах, «бобочка»! Вот. А тут его другие позвали, такие же молодые. «Эй, Вася, — кричат, — иди сюда!» Он и побежал, а сам через ступеньки прыгает. И удивительно мне: профессор — и Вася?.. А когда я училась, ещё до революции, даже студенты друг друга называли «коллега», а если девушку — то «товарищ»…

Слово «коллега» баба Ага произнесла с артистическим прононсом, делая сильный нажим на «о».

Мы улыбались. Мы знали, как сильно нам повезло с бабой Агой. Подумать только, ученица того профессора Ушакова, у которого классический четырёхтомный «Толковый словарь русского языка» его имени, а тома тяжелей гантели…»

Этот отрывок из недописанного рассказа хорошо передаёт атмосферу лекций Агнии Ивановны Даниловой на журфаке — лекций, поражавших студентов-заочников, ребят из уральских, пермских, башкирских, сибирских городов и райцентров, наших девчонок.

— Агния Ивановна, — тянул руку кто-то, улучив момент. — А вы с Маяковским встречались?

— С Володей Маяковским? — задумчиво переспрашивала она, понимая, что эту информацию нам «слили» старшие курсы. — Да, мы в молодости ходили на вечера футуристов…

— Это где Маяковский выступал в знаменитой жёлтой кофте?

— Да не жёлтой его кофта была, а в чёрно-жёлтую полоску! — оторвавшись от бумаг, Агния Ивановна снимала очки. — Я ведь эту блузу Маяковского-футуриста своими глазами видела: жёлтые полоски были широкими, а чёрные — узкими… Мы, курсистки с женских курсов, пришли на вечер футуристов и ждали выхода на сцену Маяковского. Выступал Володя в конце отделения, в той самой кофте. Стихи читал великолепно! Но мы же филологи, — нам его поэзия слух режет! Все курсистки и молодые люди из интеллигентов тут стали освистывать Володю. А я свистеть не умела! Так я ногами топала!

…Представить себе деликатнейшую бабу Агу топающей ногами было трудно! Мы улыбались во все рты. Впрочем, эти рассказы были своеобразным десертом, которым она награждала нас за труд на лекциях. При всей внешней мягкости Агния Ивановна умела вбить в наши дубовые головы азы своей любимой стилистики.

Agniya-Ivanovna-Danilova-za-kafedroy
Агния Ивановна Данилова за кафедрой. Любительский снимок кого-то из студентов.

…Однажды она принесла в аудиторию книгу; мы с другом-однокурсником Борей Минеевым из Нижнего Тагила, всегда садившиеся за первый стол возле кафедры, чуть не вывихнули шеи, чтобы прочесть её название. Но тщетно, Агния Ивановна предусмотрительно вложила книжку в тетрадь:

— В прошлый раз мы с вами разбирали устаревшие слова, и я говорила, что писатели порой для воссоздания колорита эпохи употребляют их в своих произведениях, — голос бабы Аги звучал, как торжественный колокол. — И вот я принесла вам замечательную книжку. Я прочту…

Она взяла её в руки, полистала и начала:

«Князь Роман, княж Борисов, сын Буйносов, а по-домашнему — Роман Борисович, в одном исподнем сидел на краю постели, кряхтя, почёсывался — и грудь и под мышками. По старой привычке лез в бороду, но отдёргивал руку: брито, колко, противно… Уа-ха-ха-ха-а-а… — позёвывал, глядя на небольшое оконце. Светало, — мутно и скучно.

В прежние года в этот час Роман Борисович уж вдевал бы в рукава кунью шубу, с честью надвигал до бровей бобровую шапку, — шествовал бы с высокой тростью по скрипучим переходам на крыльцо… Всё минуло!.. Дико и вспомнить: были когда-то покой и честь… Вон висит на тесовой стене — где бы ничему не висеть — голландская, ради адского соблазна писанная, паскудная девка с задранным подолом. Царь велел в опочивальне повесить не то на смех, не то в наказание. Терпи…»

— Не узнали автора? — оторвавшись на миг от текста, спросила первый курс баба Ага. — Это Алексей Николаевич Толстой, его «Пётр Первый», один из лучших романов для стилистического разбора…

И снова полились толстовские слова:

«Княгиня Авдотья и три княжны сидели в конце стола на голландских складных стульях. Парчовая скатерть в этом месте была отогнута, чтобы не замарать. Княгиня — в русском, тёмного бархата, просторном летнике, на голове — иноземный чепец. Княжны — в немецких робах со шлёпами [шлейфами]: Наталья — в персиковом, Ольга — в зелёном, полосатом, старшая — Антонида в робе цвета „незабвенный закат“. У всех волосы взбиты, посыпаны мукой, щёки кругло нарумянены, брови подведены, ладони — красные…»

 

Сидел завороженный этой музыкой журналистский курс, парни, молодые мужички, девушки-студентки… Агния Ивановна вдруг подняла глаза от книги, сняла очки и, чуть прищурясь, обратилась к нам:

— Вот тут Толстой написал: «цвет «незабвенный закат». Что это за цвет? Кто из вас знает?

— Да как на закате, — предположил кто-то из нас.

— Так ведь закат бывает разный…

Она отложила книгу:

— Я тайну вам открою: с тех пор, как я прочла эти строки Алексея Толстого, мне не даёт покоя загадка: что же это за цвет-то такой незабвенный? У кого не спрашивала, никто не знает! И ведь однажды я могла узнать прямо у автора. Я расскажу. Мне путёвку на юг в санаторий дали, а Алексей Николаевич Толстой тоже приехал туда отдохнуть. Там в парке был замечательный терренкур, я рано вставала и до завтрака ходила по его дорожкам. Но Алексей Николаевич Толстой вставал ещё раньше меня — я обычно встречала его в парке уже возвращавшимся с прогулки. На второй или третий раз как человек воспитанный он начал здороваться со мной. Мы раскланивались так каждое утро! О, как тянуло меня остановить его в этом парке и спросить: «Что за цвет „незабвенный закат“ был у княжны Антониды?». Но сами понимаете: я не могла подойти к нему с этим вопросом. Для него ведь писательство — тяжёлая работа, труд. Зачем же я буду его на отдыхе о работе спрашивать?

Вы так и не заговорили с ним? — тихо спросил кто-то с последних столов аудитории, но все услышали…

— Только один раз, да и не по моей инициативе… Сердце меня утром прихватило на одной из дорожек парка, я присела на скамью — и он идёт. Увидел, что мне нехорошо, подсел ко мне: «Что с вами?» — «Да нет, ничего! Уже отпустило…» — «Может, вас довести до корпуса?» — «Нет-нет, я сама дойду…». Мы пообщались всего несколько минут, и знали бы вы, как мне хотелось спросить Алексея Толстого про цвет «незабвенный закат»! Но я постеснялась и не спросила, а назавтра он съехал из санатория. А потом умер. Наверное, и я помру, так и не узнав, что же за загадочный цвет именуется «незабвенным закатом»…

…После этой лекции у студентов царило оживление. Спорили, правильно ли было не спрашивать, а кто говорил, что спросил бы обязательно.

— Ребята, да это же готовая новелла! — выкрикнул кто-то из студентов. — Прямо записывай эту историю и в журнале публикуй!

В этот момент было очевидно, что столь ясная мысль пришла не в одну голову… Отрывок из моего неоконченного рассказа тоже был попыткой «новеллы» про бабу Агу и её встречу с А. Н. Толстым.

Aleksey-Nikolaevich-Tolstoy
Кадр из кинохроники: Алексей Николаевич Толстой на отдыхе. Именно этот кадр подходит к повествованию.

Однако пора рассказать про невесёлый финал этой истории. К тому времени, как мы сдали все экзамены по языку и стилистике, наш курс был завершающим для бабушки Аги, в ясной памяти читавшей нам лекции на восемьдесят четвертом году жизни.

Страшно представить: в 1920 году она учила на рабфаке при УрГУ ещё лихих рубак гражданской войны, уверенных, что «буржуазную» орфографию отменят, — один из них, по воспоминаниям Даниловой, не согласившись с написанием мягкого знака в слове «учиться», сердито запахнул шинель и предложил студентам-фронтовикам: «Голоснём, ребята!». В 1935-м году, «поповну» Агнию Ивановну, рождённую на Урале в семье священника единоверческой церкви, переводили в машинистки как «социально чуждый элемент» — но с 1939-го она преподаёт на кафедре русского языка и общего языкознания, в 1945-м — и.о. доцента.

Нам просто повезло застать преподавателя такой судьбы с классическим дореволюционным образованием и воспитанием, более полувека обучавшего студентов Уральского госуниверситета. Мы были, можно сказать, последние её птенцы, предпенсионный выпуск Агнии Ивановны Даниловой… Возможно, поэтому почти всех, кто садился поближе к кафедре и на лекциях задавал вопросы, она знала по именам и любила, как любят последних студентов.

Agniya-Ivanovna-Danilova-s-zachetkami

Я помню, как мы с однокурсником Борисом Минеевым уже по выходу Агнии Ивановны на пенсию нагло напросились к ней домой. Пришли с тортом и были встречены… Чай нам подала сестра бабы Аги со странным именем Бу́та, её весь курс знал заочно из-за увеличительного стекла.

«Да что ж вы мелкими каракулями курсовые пишете? — сокрушалась иной раз в аудитории баба Ага. — Я как тетрадки ваши дома проверять сажусь, так сразу кричу сестре: «Бу́та, принеси сильную лупу…»

Чаёвничали в спаленке, где запомнилась лишь кровать с высокой спинкой. Смотрели старые альбомы легендарной бабы Аги. «Ну, где я на этом снимке?» — с хитрецой спросила она у нас с Борисом. На фотографии, сделанной перед отправкой сестёр милосердия на Первую мировую войну, стояли в два ряда молоденькие девушки-курсистки. К нашему удивлению, Агния Ивановна на давнем снимке оказалась самой крепкой, рослой и жизнерадостной девушкой, чуть не пышкой, стоявшей в верхнем ряду сбоку. Кто бы думал?

— А я вот операцию недавно перенесла, — делилась новостями за чаем Агния Ивановна. — Хирург у меня опухоль вырезал. Но беда: теперь в других местах опухоли стали появляться, уже две новые «горошины» в шее растут. Опять, что ли, придётся их вырезать?..

Мы с товарищем похолодели: неужели она не догадывается, что это могут быть метастазы? Но смолчали, боясь думать о таком…

— Заходите ко мне ещё, — на прощанье сказала нам баба Ага. — Адрес теперь вы знаете…

Но это был последний наш поход к ней, ведь молодость бежит, не оглядываясь на старость. Кипела жизнь. Учёба летела к диплому. Наш курс заочников то слетался в Свердловск на короткие сессии — то, сдав экзамены, вновь разлетался по своим городам.

* * *

…Мы с Борисом вспомнили про бабу Агу уже после защиты дипломов в Уральском университете и позвонили ей, чтобы прийти с тортом и цветами… Но она тихим голосом сказала по телефону, что больна и никого уже больше не принимает…

— Что же раньше-то вы не пришли?! — вздохнула она, прежде чем повесить трубку… Её упрёк и сегодня как ожог по сердцу.

…Я многие годы не имел вестей о её кончине, живя за сотни километров от Екатеринбурга и докатившись в своих странствиях до Москвы… И только недавно из сообщения о 125-летии легенды журфака на университетском сайте узнал, что Агния Ивановна Данилова ушла из жизни в июле 1975-го. То есть, похоронили её спустя месяц после того, как мы — молодые, счастливые, с дипломами на руках — разъехались по стране. Никого из нас не оказалось в Свердловске в то жаркое лето, чтобы проститься, да и никто не сообщил…

Тайну цвета «незабвенный закат» я не знаю и сейчас. А мои записки — это запоздалая дань самому замечательному в моей студенческой жизни человеку — Агнии Ивановне Даниловой. Той жизнерадостной курсистке, сестре милосердия, что смотрела на нас со снимка 1914 года. И той преподавательнице, что в 80 с лишним лет с одышкой ползла по ступеням лестницы на четвёртый этаж журфака УрГУ учить нас мудрости языка…

Сейчас от бабы Аги остались лишь любительские фото однокурсников да редкие строки у историков Уральского университета. И даже не разгаданный ею цвет «незабвенный закат» растворился в реке Времени. Потому что из нашего курса никто о мучившей её загадке так и не написал ни статьи, ни новеллы. Хотя кто-то из нас всё же должен был это сделать…

Виктор САВЕЛЬЕВ,

выпускник Уральского госуниверситета 1975-го года.

Цитируется по сборнику «Ночи бродячие. Рассказы и публицистика. Зарубки памяти«. 2019 год.

Ссылка на сборник: https://ridero.ru/books/nochi_brodyachie/

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Нажимая на кнопку, я даю согласие на рассылку и принимаю политику конфиденциальности
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: